Гамельнcкий крыcолов (нем. Rattenfänger von Hameln), Гмельнcкий дудочник. Пёстрый флейтист.

[panzer038]

Крысолов - это профессия, которая была распространенной и общественно значимой в средние века, хотя считалась неуважаемой.

Легенда о крысолове в самом известном варианте читается так: однажды город Гамельн подвергся крысиному нашествию. Никакие ухищрения не помогали избавиться от грызунов, наглевших с каждым днём вплоть до того, что стали сами нападать на кошек и собак, а также кусать младенцев в люльках. Отчаявшийся магистрат объявил о награде любому, кто поможет избавить город от крыс. «В день Иоанна и Павла, что было в 26-й день месяца июня», появился «одетый в пестрые покровы флейтист». Неизвестно, кем он был на самом деле и откуда появился. Получив от магистрата обещание выплатить ему в качестве вознаграждения «столько золота, сколько он сможет унести», он вынул из кармана волшебную флейту, под звуки которой все городские крысы сбежались к нему, он же вывел околдованных животных прочь из города и утопил их всех в реке Везер.
Магистрат, однако же, успел пожалеть о данном им обещании, и когда флейтист вернулся за наградой, отказал ему наотрез. Музыкант через какое-то время вернулся в город уже в костюме охотника и красной шляпе и вновь заиграл на волшебной флейте, но на этот раз к нему сбежались все городские дети, в то время как околдованные взрослые не могли этому помешать. Так же, как ранее крыс, флейтист вывел их из города — и утопил в реке (или, как гласит легенда, «вывел из города сто и тридцать рожденных в Гамельне детей на Коппен близ Кальварии, где они и пропали»).

Ещё позднее этот последний вариант был переделан: нечистый, притворившийся крысоловом, не сумел погубить невинных детей, и перевалив через горы, они обосновались где-то в Трансильвании, в нынешней Румынии.
Вероятно, несколько позднее к легенде было добавлено, что от общего шествия отстали два мальчика — устав от долгого пути, они плелись позади процессии и потому сумели остаться в живых. Позднее, якобы, один из них ослеп, другой — онемел.
Ещё один вариант легенды рассказывает об одном отставшем — хромом ребёнке, который сумел вернуться в город и рассказать о произошедшем. Именно этот вариант положил позднее в основу своей поэмы о Крысолове Роберт Браунинг.
Третий вариант рассказывает, что отставших было трое: слепой мальчик, заблудившийся в пути, ведший его глухой, который не мог слышать музыки и потому избежал колдовства, и, наконец, третий, выскочивший из дома полуодетым, который, устыдившись затем собственного вида, вернулся и потому остался жив.

На слова баллады Иоганн Вольфганг Гёте «Der Rattenfenger» немецкой группой In Extremo написана песня. Исполнение выдержано в традиционном для группы духе народного средневекового исполнения, с использованием оригинальных инструментов

"" (Watch on YouTube)

https://youtu.be/54SQ2QbXY9w
Der Rattenfänger
Ich bin der wohlbekannte Sänger,
Der vielgereiste Rattenfänger
Den diese altberühmte Stadt
Gewiss besonders nötig hat
Und wärens Ratten noch so viele
Und wären Wiesel mit im Spiele
Von allen säubere ich diesen Ort
Sie müssen alle mit mir fort

Dann ist der gutgelaunte Sänger
Mitunter auch ein Kinderfänger
Der selbst die wildesten bezwingt
Wenn er die goldenen Märchen singt
Und wären Knaben noch so trutzig
Und wären Mädchen noch so stutzig
In meine Saiten greif ich ein
Sie müssen alle hinterdrein

Von allen säubere ich diesen Ort
Sie müssen alle mit mir fort

Greife ich einen Akkord
Gehen sie mit mir fort
Mit dem ganzen Pack
Verlasse ich die Stadt
In der Nacht auf der Jagd

Dann ist der vielgewandte Sänger
Gelegentlich ein Mädchenfänger
In keinem Städtchen langt er an
Wo er`s nicht mancher angetan
Und wären Mädchen noch so öde
Und wären Weiber noch so spröde
Doch allen wird so liebesbang
Bei Zaubersaiten und Gesang

Euch zum Spott und Hohn
Hole ich nun meinen Lohn
Крысолов
Певец, любимый повсеместно,
Я крысолов весьма известный,
И в этом городе с моим
Искусством впрямь необходим.
Хоть крыс тут водится - дай боже,
Да и хорьков как будто тоже,-
Мне стоит только заиграть,
И вам их больше не видать.

Певец, хвалимый повсеместно,
Я также детолов известный.
Под лютню запою, и вмиг
Стихают детский плач и крик!
И как мальчишки ни резвятся,
И как девчонки ни дичатся -
По струнам проведу рукой,
И все они бегут за мной.

Певец, честимый повсеместно
К тому ж я женолов известный.
Такого городишка нет,
Где мною не оставлен след.
Пускай девицы боязливы,
Молодки чинны и спесивы -
Все покоряются сердца
Искусству пришлого певца.

Почтовая открытка 1902 года "Привет из Гамельна" - "Gruss aus Hameln"

The Pied Piper of Hamelin (1888) Robert Browning
I.

Hamelin Town's in Brunswick,
By famous Hanover city;
The river Weser, deep and wide,
Washes its wall on the southern side;
A pleasanter spot you never spied;
But, when begins my ditty,
Almost five hundred years ago,
To see the townsfolk suffer so
From vermin, was a pity.

II.
Rats!
They fought the dogs and killed the cats,
And bit the babies in the cradles,
And ate the cheeses out of the vats.
And licked the soup from the cook's own ladles,
Split open the kegs of salted sprats,
Made nests inside men's Sunday hats,
And even spoiled the women's chats,
By drowning their speaking
With shrieking and squeaking
In fifty different sharps and flats.

III.
At last the people in a body
To the Town Hall came flocking:
"Tis clear," cried they, "our Mayor's a noddy;
And as for our Corporation--shocking
To think we buy gowns lined with ermine
For dolts that can't or won't determine
What's best to rid us of our vermin!
You hope, because you're old and obese,
To find in the furry civic robe ease?
Rouse up, sirs! Give your brains a racking
To find the remedy we're lacking,
Or, sure as fate, we'll send you packing!"
At this the Mayor and Corporation
Quaked with a mighty consternation.

IV.
An hour they sate in council,
At length the Mayor broke silence:
"For a guilder I'd my ermine gown sell;
I wish I were a mile hence!
It's easy to bid one rack one's brain--
I'm sure my poor head aches again,
I've scratched it so, and all in vain
Oh for a trap, a trap, a trap!"
Just as he said this, what should hap
At the chamber door but a gentle tap?
"Bless us," cried the Mayor, "what's that?"
(With the Corporation as he sat,
Looking little though wondrous fat;
Nor brighter was his eye, nor moister
Than a too-long-opened oyster,
Save when at noon his paunch grew mutinous
For a plate of turtle green and glutinous)
"Only a scraping of shoes on the mat?
Anything like the sound of a rat
Makes my heart go pit-a-pat!"

V.
"Come in!"--the Mayor cried, looking bigger:
And in did come the strangest figure!
His queer long coat from heel to head
Was half of yellow and half of red,
And he himself was tall and thin,
With sharp blue eyes, each like a pin,
And light loose hair, yet swarthy skin
No tuft on cheek nor beard on chin,
But lips where smile went out and in;
There was no guessing his kith and kin:
And nobody could enough admire
The tall man and his quaint attire.
Quoth one: "It's as my great-grandsire,
Starting up at the Trump of Doom's tone,
Had walked this way from his painted tombstone!"

VI.
He advanced to the council-table:
And, "Please your honours," said he, "I'm able,
By means of a secret charm, to draw
All creatures living beneath the sun,
That creep or swim or fly or run,
After me so as you never saw!
And I chiefly use my charm
On creatures that do people harm,
The mole and toad and newt and viper;
And people call me the Pied Piper."
(And here they noticed round his neck
A scarf of red and yellow stripe,
To match with his coat of the self-same cheque;
And at the scarf's end hung a pipe;
And his fingers they noticed were ever straying
As if impatient to be playing
Upon his pipe, as low it dangled
Over his vesture so old-fangled.)
"Yet," said he, "poor Piper as I am,
In Tartary I freed the Cham,
Last June, from his huge swarms of gnats,
I eased in Asia the Nizam
Of a monstrous brood of vampyre-bats:
And as for what your brain bewilders,
If I can rid your town of rats
Will you give me a thousand guilders?"
"One? fifty thousand!"--was the exclamation
Of the astonished Mayor and Corporation.

VII.
Into the street the Piper stept,
Smiling first a little smile,
As if he knew what magic slept
In his quiet pipe the while;
Then, like a musical adept,
To blow the pipe his lips he wrinkled,
And green and blue his sharp eyes twinkled,
Like a candle-flame where salt is sprinkled;
And ere three shrill notes the pipe uttered,
You heard as if an army muttered;
And the muttering grew to a grumbling;
And the grumbling grew to a mighty rumbling;
And out of the houses the rats came tumbling.
Great rats, small rats, lean rats, brawny rats,
Brown rats, black rats, grey rats, tawny rats,
Grave old plodders, gay young friskers,
Fathers, mothers, uncles, cousins,
Cocking tails and pricking whiskers,
Families by tens and dozens,
Brothers, sisters, husbands, wives--
Followed the Piper for their lives.
From street to street he piped advancing,
And step for step they followed dancing,
Until they came to the river Weser
Wherein all plunged and perished!
--Save one who, stout as Julius Ceasar,
Swam across and lived to carry
(As he, the manuscript he cherished)
To Rat-land home his commentary:
Which was, "At the first shrill notes of the pipe,
I heard a sound as of scraping tripe,
And putting apples, wondrous ripe,
Into a cider-press's gripe:
And a moving away of pickle-tub-boards,
And a leaving ajar of conserve-cupboards,
And a drawing the corks of train-oil-flasks,
And a breaking the hoops of butter-casks:
And it seemed as if a voice
(Sweeter far than by harp or by psaltery
Is breathed) called out, 'Oh rats, rejoice!
The world is grown to one vast drysaltery!
So munch on, crunch on, take your nuncheon,
Breakfast, supper, dinner, luncheon!'
And just as a bulky sugar-puncheon,
All ready staved, like a great sun shone
Glorious scarce an inch before me,
Just as methought it said, 'Come, bore me!'
--I found the Weser rolling o'er me."

VIII.
You should have heard the Hamelin people
Ringing the bells till they rocked the steeple
"Go," cried the Mayor, "and get long poles,
Poke out the nests and block up the holes!
Consult with carpenters and builders,
And leave in our town not even a trace
Of the rats!"--when suddenly up the face
Of the Piper perked in the market-place,
With a, "First, if you please, my thousand guilders!"

IX.
A thousand guilders! The Mayor looked blue;
So did the Corporation too.
For council dinners made rare havoc
With Claret, Moselle, Vin-de-Grave, Hock;
And half the money would replenish
Their cellar's biggest butt with Rhenish.
To pay this sum to a wandering fellow
With a gipsy coat of red and yellow!
"Beside," quoth the Mayor with a knowing wink,
"Our business was done at the river's brink;
We saw with our eyes the vermin sink,
And what's dead can't come to life, I think.
So, friend, we're not the folks to shrink
From the duty of giving you something to drink,
And a matter of money to put in your poke;
But as for the guilders, what we spoke
Of them, as you very well know, was in joke.
Beside, our losses have made us thrifty.
A thousand guilders! Come, take fifty!"

X.
The Piper's face fell, and he cried,
"No trifling! I can't wait, beside!
I've promised to visit by dinner-time
Bagdad, and accept the prime
Of the Head-Cook's pottage, all he's rich in,
For having left, in the Caliph's kitchen,
Of a nest of scorpions no survivor:
With him I proved no bargain-driver,
With you, don't think I'll bate a stiver!
And folks who put me in a passion
May find me pipe after another fashion."

XI.
"How?" cried the Mayor, "d' ye think I brook
Being worse treated than a Cook?
Insulted by a lazy ribald
With idle pipe and vesture piebald?
You threaten us, fellow? Do your worst,
Blow your pipe there till you burst!"

XII.
Once more he stept into the street,
And to his lips again
Laid his long pipe of smooth straight cane;
And ere he blew three notes
(such sweet
Soft notes as yet musician's cunning
Never gave the enraptured air)
There was a rustling,
that seemed like a bustling
Of merry crowds justling at pitching and hustling,
Small feet were pattering, wooden shoes clattering,
Little hands clapping and little tongues chattering,
And, like fowls in a farm-yard when barley is scattering,
Out came the children running.
All the little boys and girls,
With rosy cheeks and flaxen curls,
And sparkling eyes and teeth like pearls.
Tripping
and skipping,
ran merrily after
The wonderful music with shouting and laughter.

XIII.
The Mayor was dumb, and the Council stood
As if they were changed into blocks of wood,
Unable to move a step, or cry
To the children merrily skipping by.
--Could only follow with the eye
That joyous crowd at the Piper's back.
But how the Mayor was on the rack,
And the wretched Council's bosoms beat,
As the Piper turned from the High Street
To where the Weser rolled its waters
Right in the way of their sons and daughters!
However he turned from South to West,
And to Koppelberg Hill his steps addressed,
And after him the children pressed;
Great was the joy in every breast.
"He never can cross that mighty top!
He's forced to let the piping drop,
And we shall see our children stop!"
When, lo, as they reached the mountain-side,
A wondrous portal opened wide,
As if a cavern was suddenly hollowed;
And the Piper advanced and the children followed,
And when all were in to the very last,
The door in the mountain side shut fast.
Did I say, all? No; One was lame,
And could not dance the whole of the way;
And in after years, if you would blame
His sadness, he was used to say,--
"It's dull in our town since my playmates left!
I can't forget that I'm bereft
Of all the pleasant sights they see,
Which the Piper also promised me.
For he led us, he said, to a joyous land,
Joining the town and just at hand,
Where waters gushed and fruit-trees grew,
And flowers put forth a fairer hue,
And everything was strange and new;
The sparrows were brighter than peacocks here,
And their dogs outran our fallow deer,
And honey-bees had lost their stings,
And horses were born with eagles' wings;
And just as I became assured
My lame foot would be speedily cured,
The music stopped and I stood still,
And found myself outside the hill,
Left alone against my will,
To go now limping as before,
And never hear of that country more!"

XIV.
Alas, alas for Hamelin!
There came into many a burgher's pate
A text which says that Heaven's gate
Opes to the rich at as easy rate
As the needle's eye takes a camel in!
The Mayor sent East, West, North, and South,
To offer the Piper, by word of mouth,
Wherever it was men's lot to find him,
Silver and gold to his heart's content,
If he'd only return the way he went,
And bring the children behind him.
But when they saw 'twas a lost endeavour,
And Piper and dancers were gone for ever,
They made a decree that lawyers never
Should think their records dated duly
If, after the day of the month and year,
These words did not as well appear,
"And so long after what happened here
On the Twenty-second of July,
Thirteen hundred and seventy-six:"
And the better in memory to fix
The place of the children's last retreat,
They called it, the Pied Piper's Street--
Where any one playing on pipe or tabor,
Was sure for the future to lose his labour.
Nor suffered they hostelry or tavern
To shock with mirth a street so solemn;
But opposite the place of the cavern
They wrote the story on a column,
And on the great church-window painted
The same, to make the world acquainted
How their children were stolen away,
And there it stands to this very day.
And I must not omit to say
That in Transylvania there's a tribe
Of alien people that ascribe
The outlandish ways and dress
On which their neighbours lay such stress,
To their fathers and mothers having risen
Out of some subterraneous prison
Into which they were trepanned
Long time ago in a mighty band
Out of Hamelin town in Brunswick land,
But how or why, they don't understand.

XV.
So, Willy, let me and you be wipers
Of scores out with all men--especially pipers!
And, whether they pipe us free from rats or from mice,
If we've promised them aught, let us keep our promise!
ПЕСТРЫЙ ДУДОЧНИК.
Роберт Браунинг
Случилось это в Гамельне
Пять сотен лет назад.
Там Везер, славная река,
Течет, светла и глубока, -
Милей не сыщешь городка,
Но хроники гласят,
Что полчища ужасных крыс
В тот год в округе развелись -
Не жизнь, а сущий ад.

Да-да!
От крыс не скрыться никуда:
Они всех кошек одолели,
Взбирались к детям в колыбели,
Еду таскали без стыда.
Они кишели на поварнях,
Во всех пекарнях, сыроварнях,
В карманах, шляпах, здесь и там,
Грозя селедкам и сосискам,
И громким, но нестройным писком
Вторгаясь в разговоры дам.

Вот горожане наконец
Явились в ратушу и завопили хором:
- Наш мэр - бездельник и глупец,
Наш городской совет покрыл себя позором!
Кого мы в бархат одеваем,
Подбитый ценным горностаем?
Им даже недосуг, лентяям,
Умом раскинуть лишний раз,
Чтобы от крыс избавить нас!
Коль этим старцам, впавшим в детство,
От грызунов не вспомнить средства -
Разгоним их за дармоедство! -
Совет затрясся. Бедный мэр
И вовсе стал от страха сер.

Умом раскинуть - штука непростая.
Совет кряхтит, пыхтит; уж скоро ночь...
- Я б мантию свою из горностая
За гульден продал и сбежал бы прочь! -
Воскликнул мэр. - Вот задали задачу!
Дыру проскреб в затылке, чуть не плачу:
Какое средство выбрать наудачу -
Ловушки? Яд крысиный? Сколько мук! -
Едва он это вымолвил, как вдруг
Послышался у двери легкий стук.
Мэр подскочил. - Что там такое?
Кто в наши ломится покои? -
И съежился от страха вдвое,
Хотя и был весьма пузат
(Его давно потухший взгляд
Чуть оживлялся лишь над чашей,
Где суп дымился черепаший).
- Что там за странное тук-тук?
Не крысы ль? Ах! Малейший звук -
И мной уж овладел испуг!

Все ж расхрабрился мэр.
- Войдите! - бросил хмуро,
И в зал вступила странная фигура.
Двухцветный плащ ее скрывал:
Он был наполовину ал,
Наполовину - как желток;
Сам гость был тонок и высок,
Светловолос, но смуглолиц,
А взгляд - как сталь из-под ресниц!
И ни бородки, ни усов,
И непонятно, кто таков.
Советники застыли, глядя
На пришлеца в чудном наряде.
- Да он хоть спереди, хоть сзади
Точь-в-точь мой прадед, - кто-то прошептал, -
Уж не из гроба ль нынче он восстал?

Тут незнакомец им поклон отвесил
И молвил: - Господа, ваш вид невесел.
Однако перед вами тот,
Кто силой за собой влечет
Всех тварей скачущих, летучих,
Плавучих или же ползучих.
Я в ход пускаю свой секрет,
Когда наносят людям вред
Кроты, гадюки, саранча ли...
Я - Пестрый Дудочник, уж так меня прозвали.
(И впрямь, на шее чужака
На пестром шарфе желто-алом
Висела дудочка легка.
Ее рассеянно ласкал он:
То прятал, опуская взгляд,
Под старомодный свой наряд,
То к ней тянулся в нетерпенье,
Спеша ладов услышать пенье.)
- Меня, - так он им говорил, -
Татарский хан благодарил
За избавленье от москитов.
Двух азиатских я царей
От диких спас нетопырей
И от домашних паразитов.
А ваших крыс и прочих грызунов
Из города я увести готов,
Коль мне заплатят тысячу монет.
- Да хоть сто тысяч! - завопил совет.

И вот по мостовой булыжной
С улыбкой легкой он идет,
А в дудочке, пока недвижной,
Таинственная сила ждет.
И нежно округливши рот,
Он дунул - и глаза сверкнули чудным
Огнем, лиловым, изумрудным,
Как свечи, если соль в их пламя попадет.
Лишь только дудка заиграла -
Как будто гул далекого обвала,
Как будто тысячеголосый ропот,
Как будто мощных армий грозный топот
Послышался, и зданья затряслись,
И хлынули наружу толпы крыс:
Крупных, мелких, серых, черных,
Неуклюжих и проворных,
Рыжих, пегих, юных, старых,
Толстобоких и поджарых.
Крыса-бабка с крысой-дедом
Шли-брели за дудкой следом,
Братья, сестры, тетки, дяди
Напирали дружно сзади...
И так по городу шагал он,
А крысы вслед валили валом,
Приплясывая в лад, пока
Не поглотила всех река.
И лишь один могучий голохвост
Вплавь перебрался через Везер
(Как с древним свитком Юлий Цезарь)
И весть в Крысландию принес.
- О други, - он вещал, - сколь сладостные звуки
Мне чудились! Какие скрипы, стуки -
Как будто яблоки кладут под пресс,
На окороке делают надрез,
В коптильню двери открывают,
С бочонков обручи сбивают,
В поварне, прямо на весу,
Шпигуют салом колбасу...
И голос ангельский разнесся над долиной
(Он слаще был, чем свежая морковка):
«Возрадуйся, народ крысиный!
Весь мир для вас - открытая кладовка.
А ну-ка живо, налетай,
Грызи, кусай, хрусти, глотай,
Кто проглотил - еще хватай!»
И предо мною, как награда,
Возник бочонок рафинада:
Уже расклепан - весь, мол, твой!
Я прыг - и в воду с головой.

Так шумно горожане ликовали,
Что чуть колокола не оборвали.
А мэр командовал: - Скорей
Несите кольев и гвоздей!
Разворошить, забить все норы,
Чтоб от крысиной жадной своры
Впредь не осталось и следа!
- Сперва, коль вы блюдете уговоры,
Мою мне тысячу отдайте, господа.

- Как! Снова дудочник? Да что он, в самом деле!
Советники с досады пожелтели.
Ведь на пирах в управе городской
Кларет и мозельвейн текли рекой.
Пора им было рейнского запасы
Пополнить, как же можно взять из кассы
Такую сумму и отдать за труд
Бродяге, разодетому как шут?!
Тут мэр сказал с усмешкою лукавой:
- Мы все стояли там, над переправой,
И видели, как крысы шли ко дну.
Теперь уж никакому колдуну
Их не вернуть! Так не взыщи, дружище,
Ведь мы разорены и сами нищи,
Мы только в шутку речь вели о тыще.
Куда тебе такие-то деньжищи?
Чтоб не остаться без питья и пищи,
И пятьдесят - хорошая цена.
Ты дело сделал, получи сполна!

Но дудочник вскричал: - Нельзя ли без обману?
Где гульдены мои? Я ждать не стану!
Я должен к ужину поспеть в Багдад,
Где с поваром халифа буду рад
Его похлебку разделить в награду
За то, что скорпионов, полных яду,
Из кухни выкурил. Для бедняка
За труд мой плата впрямь невелика,
Но вам не уступлю и медяка!
Вы ж до греха меня не доводите -
Иль музыки иной отныне ждите.

- Как! - возмутился толстый мэр. -
Какой-то повар мне пример?
А сам ты кто? Цыган беспутный,
Циркач, одетый в плащ лоскутный!
Ступай дуди, пугай ворон,
Пока весь дух не выйдет вон!
И вновь по улице мощеной
Шагает он: стопа легка,
И дудочку из тростника
Ко рту он держит поднесенной.
И первый, самый нежный звук
Над городом разнесся вдруг...
И тотчас послышался шорох и шепот,
И смех приглушенный, и радостный топот,
Возня, болтовня, толкотня и хлопки,
Цок-цок! - деревянные башмачки,
И словно цыплята на голос хозяйки,
Детей повалили веселые стайки.
Все девчонки, все мальчишки,
Белокурые трусишки,
Ясноглазые плутишки,
В пляс пошли гурьбою тесной
Вслед за музыкой чудесной!

Совет на миг окаменел.
Не в силах вымолвить ни слова,
Отцы взирали, побелев как мел,
На тех, что догоняли крысолова:
Кто провожал глазами дочь,
Кто сыновей, спешивших прочь.
Но что за ужас обуял их,
Когда чужак в одеждах желто-алых,
Маячивший невдалеке
С поющей дудочкой в руке,
Вдруг снова повернул к реке!
Но нет, он выбрал, слава богу,
Другую, к западу, дорогу -
Туда, где высится гора,
Могучий Коппельберг. - Ура!
Не сможет дудочник упорный,
Играя, лезть к вершине горной -
Опустит дудку он, а тут
С детишек чары и спадут! -
Но в этот миг, назло погоне,
Проход открылся в горном склоне
И музыкант вошел туда,
За ним - детишек череда,
И вновь гора сомкнулась, как вода.
В тот день лишь одного мальчишку,
Хромого, что не мог бежать вприпрыжку,
Дождались дома, и потом
Всю жизнь он сожалел о том.
- Друзья ушли, - он повторял в печали, -
И в городе так одиноко мне!
Зачем меня не подождали?
Зачем мне только обещали
Иную жизнь в неведомой стране?
Ах, в том краю - не то что в этом!
Там весело зимой и летом,
Там всюду фрукты и цветы
Необычайной красоты,
Там воробьи - пестрей павлинов,
Там, крылья мощные раскинув,
Летает конь быстрей орла,
И не кусается пчела.
Там исцеляются калеки,
О хромоте забыв навеки;
Туда совсем не долог путь,
Уже осталось мне чуть-чуть,
Но в этот миг умолкла дудка,
Закрылся вход - ни промежутка!
И стало пусто вдруг и жутко.

О, бедный Гамельн! Право, нелегко
В рай бюргеру войти, скорей верблюда
Протиснешь сквозь игольное ушко...
Напрасны все молитвы. Дело худо.
На север, запад, юг, восток,
Вдоль всех тропинок и дорог
Мэр шлет гонцов: - Сыщите крысолова!
Пусть просит выкупа любого,
Пусть забирает все добро,
Все золото и серебро,
И лишь детей вернет нам снова!
Когда ж последний к ним гонец
Ни с чем вернулся наконец,
То каждый стряпчий и писец
Поклялся исполнять приказ совета
И, выводя под грамотой число,
О чем бы дело там ни шло,
Писать: “Сие произошло
В такой-то год от памятного лета
Тысяча триста семьдесят шестого”.
И улицею Крысолова
Зовется с давней той поры
Последний путь пропавшей детворы.
На этой улице не смейте
Бить в барабан, играть на флейте,
Трактиры строить, пить вино -
Все это здесь запрещено.
Под Коппельбергом, у подножья,
Прочтите надпись на скале
И рассмотрите в церкви Божьей
Детей фигурки на стекле.
Еще скажу вам, что в чужой земле,
В гористой Трансильвании, есть племя,
Что нравом и обычаями всеми
Своим соседям явно не сродни:
Их предки здесь не жили искони,
Но в этот край пришли из подземелья,
Куда их силой чар, а может, зелья
Коварно заманили в оны дни
Из города в долине плодородной,
Где протекает Везер полноводный,
Но кто, зачем и как - не ведают они.

https://youtu.be/m7Ho6HzqdAg

Comments

[kot-or-osl.livejournal.com]

Интересная история крысолова. Спасибо!

[panzer038]

За малое !
Сам её люблю ...
Вот бы у нас объявился да кой - кого увёл типа "реформаторов" т.н."министров", чинуш и т.д. по списку ...

[kot-or-osl.livejournal.com]

Под балолайку? Или под баян? :-))))))))))))))))

[panzer038]

под лакримозу, ордер на арест и матерную ругань этого хватит вполне

[kot-or-osl.livejournal.com]

Договорились.

[elena atlivanova (from livejournal.com)]

Не надела ли на себя маску крысолова одна хитрожопая крыса вернее крыс.... не зря столько времени в Германиях провел...